Книжный дзэн. Забытые книги

На просторах сети много книжных каналов, но есть один, на котором не просто много книжных обзоров, фактов о писателях и прочего добра — автор телеграм-канала BOO(n)K(er) Марина ещё и запустила замечательный флешмоб по спасению зря забытых книг. Спешу принять в нем участие.

Андрей Битов — Преподаватель симметрии

Если говорить о забытых книгах и о забытых писателях, Битов приходит мне на ум первым. Во-первых, последнюю книжку он написал десять лет назад, во-вторых, найти о Битове хоть какой-то внятный материал или относительно свежее интервью сложновато (впрочем, в прошлом году журналисты удружили и поговорили с писателем в честь того, что ему исполнилось восемьдесят). До этого, в 2014 году в “Редакции Елены Шубиной” его взялись переиздавать (и сделали это, в общем, красиво), а в 2015 году Битову вдруг присудили Платоновскую премию, что немного оживило литературную тусовку, но ненадолго. А между тем, он великолепен — и, пожалуй, договорюсь даже до того, что его стоит изучать если не в школах, то в институтах, потом что он — один из основателей русского постмодернизма, мастер-словесник-кудесник, необычайно саркастичный и мудрый. Его философия может быть близка многим филологам (не по документам, а по состоянию души) — так, в одном из интервью он сравнивал жизнь человека с текстом — пока человек живёт, текст пишется. Говоря о Битове, чаще всего вспоминают его монументальный роман “Пушкинский дом”, а вот о последней книжке вспоминают куда как реже. Автор начинает заигрывать с читателем ещё с аннотации, утверждая, что никогда не писал этот роман (или сборник рассказов?), а “просто перевел текст давно утерянной иностранной книги”, а далее окажется, что это такая замудрённая история о писателе, который пишет о писателе, который пишет книгу о писателе. Все истории этого романа взаимосвязаны, кажутся одна отражением другой, и это тот случай, когда чтение — именно что постоянная шарада в стиле Умберто Эко, но лучше.

Варфоломей был королем. Не каким-нибудь Шестым или Третьим — даже и не Первым. А — Единственным. Власть его-простиралась.

Павел Сутин- 9 дней

Павел Сутин вообще-то врач, но начал писать книги — и случайно написал целый эпос про “Компанию”. Всего там шесть книг и читать их можно, теоретически, в любом порядке (но я всегда за чтение по порядку, п — педант). “9 дней” завершает эти невыносимо-душевные истории о настоящей мужской дружбе и ушедшей эпохе, и завершение это вышло очень сильным. В самом начале трагически погибает один из героев, а после похорон его друзья, разбирая архивные залежи на флешке, находят вдруг очень странную запароленную папку с не менее странным содержимым — фотографиями их же, этих самых друзей погибшего, но в обстоятельствах, которые не случались вообще никогда. Более того, немногим позже окажется, что погибший написывает по электронке одному из своих друзей письма. Да, это в сотый раз о том, что в жизни после каждого выбранного поворота меняется судьба, или, если проще, о том, что от разных наших с вами поступков бывают разные и не всегда приятные последствия. Но Павел Сутин написал примерно то, чего у нас в России вообще мало — заигрывания с жанром “true story witch never happened” (таким образом, получился, своего рода, магический реализм по-русски), осмысление прожитых лет, судьбы близких людей, связанные, как оказалось, воедино. От прозы Сутина местами становится ужасно тоскливо, местами — хорошо, а в финале очень хочется позвонить друзьям и предложить встретиться в каком-нибудь баре. Надо чаще встречаться потому что.

Беда не предупреждает: мол, буду завтра, в половине восьмого, подстели соломки. Она, мразюка, всовывается в твою жизнь, как подлое, жестокое рыло. Еще вчера не было ничего неприятнее, чем радикулит или машина на штрафстоянке. И вдруг всовывается это рыло. А ты задыхаешься и задавленно воешь, как от пинка по яйцам.

Сергей Ануфриев, Павел Пепперштейн — Мифогенная любовь каст

Без понятия, как описать сюжет этого двухтомника: если очень упрощать и не знать ни Ануфриева, ни Пепперштейна, то это какой-то Пелевин, который провалился в Сорокина, который провалился во много кого и упал в итоге в “Махабхарату”. Начинается всё с Великой Отечественной, во время которой парторг Вова Дунаев случайно оказывается под немецкими танками, теряет сознание, а приходит в себя уже в несколько другой реальности (но это не точно) и открывает для себя другой мир, полный сказочных фольклорных героев — они же герои-партизаны в схватке с немцами. Немцев же здесь представляют, помимо самих, разумеется, немцев, герои сказок зарубежных — Малыш и Карлсон, Айболит, Фея Убивающего Домика и многие другие. Дунаев катится на протяжении почти тысячи страниц по городам и странам, бесконечно галлюцинирует, проваливается из одной реальности в другую, а потом в третью и так далее — и создатели фильма “Начало” ему люто завидуют. Во втором томе про Дунаева всё станет понятно — точнее, станет понятно ЧТО-ТО, а также, зачем это всё вообще и почему эта книга — одно из самых великих и странно-забытых вещей в нашей литературе (например, в бумаге её уже найдёшь едва ли, а переиздавать это сокровище не спешат). Пепперштейн во втором томе (его писал он уже без Ануфриева) — безусловный гений текста, смешавший миф и реальность, но этим только доказавший, что это было у нас и до него — в литературе, в сознании, в самом русском языке. Лев Данилкин когда-то уже сказал, что “Мифогенная любовь каст» — opus magnum русской литературы рубежа веков”, ну и что тут можно добавить. Невыносимое, тошнотворно-великолепное чтение, от которого гудит голова, в глазах двоится, ты постоянно то ничего не понимаешь, то понимаешь что-то, потом думаешь, что понял всё, потом не думаешь вообще, просто кайфуешь.

Да есть у нас другое оружие, кроме винтовок и конницы, оружие, посильнее фашистских танков, — это любовь, старик. Светлая и беспощадная любовь к Родине!
Его пронзило странное чувство, что «пиПец» и «мертвец» — это одно и то же: произнося «пиПец», он имел в виду себя как мертвеца и одновременно существо, идущее к нему, как смерть.

Кир Булычёв — Покушение на Тесея

Обычно, тут вспоминают или Алису, или что-то из цикла про профессора Павлыша (Посёлок!), но эти книги назвать забытыми нельзя, а вот про цикл “Интергалактическая полиция” вообще вспоминают чуть чаще, чем никогда — слишком смешанные эмоции он вызвал у читателей. Кир пишет про Кору, которая, в свою очередь, является приветом старой приятельнице Алисе Селезнёвой. Аннотация сообщает: “Как вы полагаете, в кого превратилась бы выросшая Алиса? Более или менее — в героиню “Галактической полиции”. И — скорее более, чем менее”. Юная Ко живёт в приюте для сирот, чьё происхождение окутано тайной. Там её встречает не менее таинственный (ну это поначалу) инспектор ИнтерГалактической полиции Милодар, который прибыл в приют для расследования одной тоже очень таинственной смерти. Ко вскоре станет Корой Орват — сотрудницей инспектора Милодара, бесстрашной амазонкой, женщиной-курицей (не спрашивайте, но это __буквально__) и вообще, одним из самых эпатажных персонажей лихих девяностых, в которые и писал о ней Булычёв. Создатель Алисы действительно захотел написать недетский цикл для своей выросшей из Алисы аудитории, но просто так делать это было скучно, поэтому цикл про Кору Орват ещё принято охарактеризовывать как сатирический — Булычев как будто издевается над мягкообложечной литературой, где женщина — ходячая секс-бомба, мужчина — или супермен, или идиот, а всё остальное будто списано из историй про Джеймса Бонда, если бы тот был женщиной, а Ян Флемминг был фантастом. Многие до сих пор на дух не переносят все эти заигрывания во взрослое кино с +18 у Булычёва, а я люблю нежно.

– Ты почти права, хотя твое образование оставляет желать лучшего.
– Я взяла за правило не быть образованнее собственного начальства, — отпарировала Кора.

#забытыекниги

Источник материала
Настоящий материал самостоятельно опубликован в нашем сообществе пользователем Miriam на основании действующей редакции Пользовательского Соглашения. Если вы считаете, что такая публикация нарушает ваши авторские и/или смежные права, вам необходимо сообщить об этом администрации сайта на EMAIL abuse@newru.org с указанием адреса (URL) страницы, содержащей спорный материал. Нарушение будет в кратчайшие сроки устранено, виновные наказаны.
Поделиться с друзьями:

Читайте также:

Сортировка:   вверху новые | вверху старые
Linda
Linda

Интересный разбор.
Ах да, надо закамуфлировать одно слово, рядом с «мертвец». Предпоследний абзац.

ironback
ironback

Пытался читать «Интергалактическую полицию», не пошла. Её надо было писать в 70-х — 80-х, тогда было интересно. В 90-х пошёл такой вал космопер, что подобные книги уже выглядели эпигонством.

lucas
lucas

Согласна. Битов прекрасен. То самое чувство, когда читаешь и наслаждаешься сразу. Каждым словом и оборотом. Порой даже не особенно вникая в смысл. Смакуешь эту прозу как хорошее бургундское.
Взять хоть «Портрет человека в пейзаже» . поэма! воспевает запойного алкаша.
Я являюсь счастливым обладателем 3-х томника, вспомнить бы, где он лежит.
Булычев — нет. Извините.

Proper
Proper

За одного Битова двух неБитовых дают.

А в базарный день — так и трех.

Но всё-таки после восхождения солнца Пелевина могучего и ужасного — Битов здорово померк. Вот вы за постмодернизм тут говорите — а между тем у Битова постмодернизм такой, как бы сказать — бледнокожий и худосочный, как задница мальчика-МНС, который год сидящего в бессмысленном советском НИИ Глубокого Органического Передела Антропоморфных Культур — сокращенно НИИ ГОПАК. Оно и написано для таких вот советских интеллифе с перманентной фигой в кармане и взглядом горящим на журнал «Америка».

На его фоне Пелевин — это как удар под дых. Сочный и выбивающий дух. Цытато:

Омон – имя не особо частое и, может, не самое лучшее, какое бывает. Меня так назвал отец, который всю свою жизнь проработал в милиции и хотел, чтобы я тоже стал милиционером.

– Пойми, Омка, – часто говорил он мне, выпив, – пойдешь в милицию – так с таким именем, да еще если в партию вступишь…

Хоть отцу и приходилось иногда стрелять в людей, он был человек незлой души, по природе веселый и отзывчивый. Меня он очень любил и надеялся, что хотя бы мне удастся то, что не удалось в жизни ему. А хотел он получить участок земли под Москвой и начать выращивать на нем свеклу и огурцы – не для того, чтобы продавать их на рынке или съедать, хотя и это все тоже, а для того, чтобы, раздевшись до пояса, рубить лопатой землю, смотреть, как шевелятся красные черви и другая подземная жизнь, чтобы возить через весь дачный поселок тачки с навозом, останавливаясь у чужих калиток побалагурить. Когда он понял, что ничего из этого у него не выйдет, он стал надеяться, что счастливую жизнь проживет хотя бы один из братьев Кривомазовых (мой старший брат Овир, которого отец хотел сделать дипломатом, умер от менингита в четвертом классе).

Мне отцовские планы на мой счет особого доверия не внушали – ведь сам он был партийный, имя у него было хорошее – Матвей, но все, что он себе выслужил, это нищую пенсию да одинокое старческое пьянство.

Маму я помню плохо. Осталось в памяти только одно воспоминание – как пьяный папа в форме пытается вытянуть из кобуры пистолет, а она, простоволосая и вся в слезах, хватает его за руки и кричит:

– Матвей, опомнись!

lucas
lucas

Не читала Пелевина. вообще . ничего . и не собираюсь.
Почему? — не знаю . я вообще в какой-то момент перешла на триллеры и долго на них просидела.Зато с каким удовольствием я читала внуку Ершова! Конек-Горбунок наше фсЁ! Но очень много воды и устаревших даже не слов, а объектов. Зато какие перлы попадаются!
«Ох ты, вечная гуляка,
И крикун, и забияка!
Все бы, дрянь, тебе гулять,
Все бы драться да кричать.
Дома — нет ведь, не сидится!..
Ну, да что с тобой рядиться, —
Вот тебе царев указ,
Чтоб ты плыл к нему тотчас».