Женщины в разведке

Краткая справка.

Майор Наталия Владимировна Малышева. Студенткой 3 курса ушла на фронт. Она прошла всю Великую Отечественную войну разведчицей, служила в штабе К. Рокоссовского, дошла до Берлина. После войны закончила МАИ, работала в конструкторском бюро С.П. Королева. Чтобы принять самое активное участие в восстановлении Пюхтицкого подворья в Москве ушла на пенсию, в 2000 году приняла монашеский постриг с именем Адриана. Скончалась 4 февраля 2012 года в возрасте 90 лет.

Предлагаю вашему вниманию воспоминания этой чудесной и замечательной женщины.

Предки мои по отцовской линии были священники в Kурской епархии. Приход передавался старшему сыну, а остальные мальчики в роду шли офицерами в армию. Отец и три его брата кончили семинарию. Но в революционное время все они решили не становиться ни священниками, ни военными. Отец стал врачом. И вот что удивительно — после этого в роду стали рождаться в основном девочки, а мальчики умирали во младенчестве! Так что я в нашем роду последняя. И так вот на мне круг замкнулся — мне выпала честь и Родину защищать, и Церкви послужить.

Когда война началась, я как раз школу закончила и успела поступить в институт. Мы тогда очень много слышали о героях, об их поступках, о необыкновенных подвигах и жили этим. Жили и мечтали, чтобы нам когда-то тоже пришлось совершить подвиг. Я, например, была уверена, что мы врага побьем на его территории месяца за три, самое большое — полгода. Я была очень хорошо военно образована — это было модно: у нас были соревнования по стрельбе, по бегу, по тушению зажигательных снарядов, и с парашютом мы прыгали. И я начала бегать по всем военкоматам, чтобы пойти на фронт. Я была ужасно тощая, небольшого роста, и отовсюду меня гнали: «Иди учись! Обойдемся без тебя…» Я страшно была обижена — ведь я еще и курсы медсестер кончила. И вдруг меня не берут никуда!
И вот проходит июль, август… Войска наши отступают, к сентябрю немцы уже были на границе Московской области, а в середине октября стояли буквально у Химок. В октябре объявили, чтобы все шли в магазины отоваривать продовольственные карточки, берите все, что там есть — лишь бы немцам не досталось. Эвакуировались целые учреждения… В Москве из окон учреждений бумаги летели разорванные… Темнота страшная… Тут уже другое было настроение, тяжело было на душе.
16 октября был призыв: «Все на защиту Москвы!» Наше ополчение называлось громко: «Третья московская коммунистическая дивизия». Приходили буквально семьями: профессора, студенты, школьники. Вот это бы дать понять!.. Что это такое? Бросить абсолютно все, без принуждения, и пойти биться за Москву, когда никакой победы не светит, когда немцы уже рядом и у немцев расписание уже есть, когда они парад будут устраивать на Красной площади.
Но я чувствовала, как будто у меня оболочка — это одно, а внутри я знаю точно, что все равно пойду на фронт. И вот пришла, на меня секретарь райкома так посмотрел: «Хорошо подумала?» Я говорю: «Да». И он дал мне направление в эту дивизию. Сборный пункт наш был в пищевом институте, где развилка Ленинградского и Волоколамского шоссе. Я прихожу туда, даю направление. Там написано «медсестра», я еще очень хорошо стреляла, но там это не написали. Командир мне говорит: «У меня медсестер много. А как насчет разведки?» Я говорю: «С удовольствием, конечно».
Он меня повел по коридору, открыл дверь, а там на полу матрасы и сидят такие же девчонки примерно, как я — шесть любопытных пар глаз в меня впились. И он говорит такую фразу: «Ну вот Наташа (я так называлась), это теперь твоя семья, до самого конца войны. Но запомни раз и навсегда: у нас такой закон — в разведке друга не бросают. И даже труп товарища своего нельзя оставлять на поругание врагу. Вот с таким законом если согласна, милости просим». И ушел.
Тут обед — пошли две девочки, принесли два котелка с едой — каждый на троих. И я с ужасом думаю: я буду вместе с другими из этого котелка хлебать?! А у нас дома интеллигентная семья в нескольких поколениях. Такое вот было первое испытание. Представляете, сколько лет прошло, я помню об этом больше, чем о чем-нибудь еще! Я тогда подумала: «Не дай Бог, чтобы они заметили, что я брезгливая, мне тут делать нечего будет».

Боевое крещение
Распределили нас по группам — в каждой группе по одной девушке. Дали месяц на подготовку. И начали гонять: на выдержку, сколько пройдешь, ночные подъемы. Общий порядок: в шесть часов утра подъем, 10 часов вечера – отбой. Изучали оружие всякое, карты, ориентиры. В лесок заведут какой-нибудь и ставят задачу: наблюдай и точно скажи, что за этот момент произошло… Курьезы тоже были. Командир говорит: «Возьми ориентир, и про этот ориентир будешь мне докладывать». А одна девчонка выбрала ориентир, а потом как закричит:«Товарищ командир, ориентир уехал!» Машину ориентиром выбрала… Мы как будто играли!
И вот однажды вечером перед отбоем построили всех, и командир идет и на некоторых показывает: ты, ты, и ты — выйди. Все остальные расходитесь.
Это, как им сказали, была первая разведка. Но на самом деле это еще была тренировка. Они получили задание, их, действительно, к линии фронта отправили и там к настоящим разведчикам придали, учиться.
Проходит еще какое-то время, всех опять так же выстраивают. И командир говорит: «Теперь самое серьезное задание из всех, что были раньше. Сапфирский, шаг вперед. Ты командир группы. Нужно еще шесть человек. Желающие есть?» Взвод сорок человек, и все сделали шаг вперед. Он улыбнулся и пошел выбирать: «Ты выходи, ты выходи». И меня вытащил.  «Быстренько. 10 минут на переодевание» У нас не обычное армейское обмундирование было, а бушлаты, брюки ватные, шапки-ушанки — уже был декабрь. Маскхалатов белых только тогда еще не было. Мне сумку санитарную быстренько собрали. Посадили в грузовичок, крытый брезентом. И поехали. Куда едем, не знаем. Тишина в машине, поняли, что дело серьезное. Привезли нас на Лениградско-Волоколамское направление — самое на этот момент сложное под Москвой.
Уже дело к вечеру, темнеет, снег идет. Куда-то отлучился наш Сапфирский. Видимо, ориентировался с местным командованием. Потом приходит, вызвал двоих ребят и им говорит: «Вот река. Через нее надо проползти. Там железная дорога. Вот там, говорят, есть немецкие дзоты. Все узнать». И они двое ушли и за этой снежной лавиной исчезли. Мы стоим, ожидаем. Вдруг слышим, стрельба где-то на опушке леса. Потом видим, фигура какая-то оттуда идет, вдогонку выстрелы… И приходит только один из двух, раненый, и говорит: что Саша, который с ним был вторым, очень сильно ранен в ногу. Я его, говорит, чуть-чуть в укрытие опустил, я все равно бы его не дотащил, сам еле добрался…
И когда он сказал, что его там оставил, раненого, а я эти слова вспомнила: товарища не бросать! Я говорю: как же так, что ж мы, здесь его бросим?! И раз — бушлат с себя содрала, штаны ватные. А белье у нас было белое и очень хорошее, толстое, теплое. И бегом — по следам, которые они оставили, я быстро нашла этого Сашку. Действительно, нога ранена. Я говорю:
— Ну что, ты двигаться-то можешь?
— Могу. А я думал, меня бросили. Только голову поднимаю, они стрелять начинают…
А снег все идет и идет. И все на нашу пользу. Я взяла свой ремень, его ремень. Связала их вместе. «Ты, — говорю, — только руками мне помогай, отталкивайся. Иначе не дотащу, не смогу».
Пришлось ползти. Немцы там, видно, нас заметили. Примерно до половины реки я его волокла. Но когда наши увидели, что мы ползем, они уже — наплевать на все — кинулись навстречу, вытащили нас уже на последнем издыхании. Поругали меня: «Какое ты имела право? Тебя сейчас можно под трибунал отдать!»
Главное, все узнали, что надо было. Стали ждать, когда машина за нами придет. Смотрим, какая-то избушка. Зашли, в погреб спустились (ребята же голодные были всегда), там огурцы какие-то нашли соленые или помидоры… Но только в рот донесли, рев на улице, тревога, к нам залетают какие-то солдаты: «Прорыв немцев. Немцы идут на нас!». Мы говорим: «Да мы не ваши»  «Какие там ваши-наши! Все отсюда быстро!…»
В общем, пошли с ними. Пришли. Площадь посередине села и часть эта вся выстроена буквой «П», а посредине несколько командиров стоит. Мы встали с одного краю. А один, главный наверное, идет от другого края в нашу сторону и говорит: «Ну все ребята, нам отсюда деваться некуда. Или мы немцев удержим, или все погибнем». И так идет-идет — и дошел до моего уголочка. И говорит:
— Санитарка?
— Нет, я доброволец.
Он рассмеялся: «Почему санитарка не может быть добровольцем?».
Взял меня за плечи и посередине поставил. И говорит: «Ну вот, видите, девушка вместе с вами пришла, и на этих рубежах будет с вами до конца. Если кому стыдно, можете прятаться, а она будет с нами…
Заняли мы рубежи эти. А что за рубежи — окопы неглубокие. Немецкие танки этот окоп вместе с людьми за одну минуту перепрыгивали. Почему и отступление такое быстрое было, совершенно неподготовленные были, не умели строить заграждения. Ну в окопы прыгнули, головы у всех торчат. И слышим рядом бой: снаряды рвутся и танки рычат. Смотрим, танки слева отходят. Думаем: там они всех прикончили, и теперь на нас!
Я тут в душе перекрестилась, конечно. У мама у меня очень верующая была. Я-то сама уже в это время в церковь не ходила, но в душе все равно верила… Когда маленькая была, мы с мамой все ходили в Страстной монастырь, пока его не сломали. И там было удивительное распятие: деревянная скульптура распятого Христа в натуральный человеческий рост. До ноготочков на ногах как живой! Я шустрая была, и начинаю по монастырю бегать, но почему-то как только к этому распятию примкну – все, устроюсь у Его ножек, и эти ноготочки все перебираю. И монахини маме говорят: «Нина Николаевна, пусть девочка у нас ночует, чтобы ей не мучаться, не ждать, мы ее в 7 утра причастим. И мама так несколько раз меня оставляла. Так вот Спаситель вошел в мою жизнь, и где бы я ни была, что бы ни делала, я все время Его чувствовала и вспоминала…
Ну вот я и думаю: «Господи, это конец…» А танки стреляют, до нас уже немножко осталось – 100-150 метров… Ну все, мы голые, бери хоть руками… И вдруг, представляете, это колонна разворачивается и уходит. Оказывается, их потрепали, побили хорошо – та самая дивизия, где были 28 панфиловцев… И немцы решили отступить… А, может, и не заметили нас. Развернулись и ушли на север.
Это было у меня первое боевое крещение. Позже медаль мне дали за это дело.

Что такое линия фронта?
Знаете, когда говоришь, что 18 раз переходила линию фронта (это все было на Северо-западном фронте, то все ждут каких-то невероятных рассказов . А ведь линия фронта — довольно условное понятие. Знаем примерно, что до этого места – мы, а дальше они… Тут встретиться с немцами можно было на каждом шагу. Как устроена работа разведчика? Идешь в группе на 8-10 человек — смотря какое задание — обычно ночью. Бывает, и всю ночь (я узнала, что можно спать на ходу). Двое-трое суток, небольшой паек с собой. Паёчки были, в основном, такие четырехугольные сухарики. Когда приближаешься к месту, где, как мы знаем по партизанским наводкам, можно легко линию фронта перейти, все равно может быть засада. Потому что немцы были далеко не глупые. Нам, правда, как-то везло первое время. Подходили близко к блиндажам, делали отметки: какая техника, в каком месте скопление… На специальных планшетках ставишь условные значки. Потом обратно. Иногда задерживались, иногда голодные сидели. И каждую минуту опасность на шее чувствовалась. А когда уже обратно возвращались, то до такой степени измотаны были, что когда чувствуешь, что уже кругом наши, ребята наши ложились плашмя на снег и лизали, лизали его, чтобы хоть немножко в себя прийти…

Как брали языка
А потом мы брали «языка». Три раза пытались другие подразделения и погибали, не могли дойти до немецкого окопа. А у нас был один такой парень везучий, ловкий и умный. Сказал, что ему нужно на подготовку две недели. И учинил наблюдение очень четкое. Меня тоже в эту группу включили — потому что я язык знала, во-первых, и во-вторых, стреляла хорошо. Когда они будут врываться в окоп, я должна отсекать как снайпер всех пытающихся спасти своего немцев. Он все-все знал: когда они обедают, когда чего — все до минуты. Рассчитав так все только, сказал: ну, теперь можно идти.
Уже весна была, снег мокрый с водой. Дошли мы туда до самой кромочки, нашли мне место, откуда вести огонь в случае чего. Трое поползли тихонько к этому окопу, который они выбрали… Слышим какой-то крик, визг, взрывы. Слышим наших голоса: «Стреляйте, стреляйте, догоняют немцы…» А немец этот, «язык», кричит, его тащат за ноги, лицом прямо по всей этой мокрой гуще. Приволокли. Он вначале принял нас за партизан, а партизаны обычно убивали всех. Я дала ему понять, что он может со мной разговаривать. Он все повторял: «Меня убьют, меня убьют. Я не нацист, я не нацист, я не фашист»». Я говорю: «Кто тебя собирается убивать?» Во мне даже жалость какая-то появилась. Как-то для меня враг был врагом, пока он с той стороны. И мне столько пришлось видеть пленных! Особенно под Сталинградом. Я поняла, что из них добрая половина абсолютно не одобряла эту войну… Ну а куда им деваться?
А тот у нас, который его тащил, он сначала размахнулся, хотел ударить его — потому что ему немцы успели икру прострелить. А тот сидит такой мирный. И он ему раз и водки – на, выпей. Тоже пожалел его. Видит, он трясется… А тот от водки отказался. Я ему пошла снега набрала в котелочек, согрели, растопили. Он пил, пил, пил эту воду. Потом в штаб его сдали. Потом я интересовалась очень: что удалось от него узнать? Ну он номер части сказал, сколько их там, сказал, как они там расположены примерно.
Уже в середине 42-го года очень много наших выбыло — убитыми, ранеными. И я, по существу, одна осталась. И, чувствую, физически и морально стала уставать. Говорить об этом было не принято — ну и молчала. И вдруг в какой-то момент мне сообщают, что есть возможность на курсы отправить для подготовки контактных разведчиков. Это когда забрасывали на вражескую территорию. Я согласилась.
Обычно нужно было получить какие-то сведения от партизанских разведчиков, потому что партизаны уже боялись выходить из леса — немцы за ними охотились и не щадили. Скажем, у меня легенда, например, была: деревенская девочка, пришла к родственникам. А «родственники» у нас уже были на учете, на нас работали. В каждой деревне был какой-то дом, который нас принимал. И знал, что это мы, и в случае чего подтвердил, что это племянница какая-нибудь.

Немцы в Сталинграде 

В Сталинграде у меня были очень интересные задания. Когда мы туда пришли, уже были бои внутри города. Наши иногда окружат немцев, а они кто в подвалах, кто на чердаках. И получается так: наши в подвале, они на чердаке. А мне приходилось с ними в переговоры вступать, чтобы они сдавались… Иногда стреляли в ответ. И приходилось прятаться. А иногда удавалось — вытаскивала.
Бывало, захватили какого-то немца, надо с ним поговорить. Только я туда появляюсь, немцы это место окружают. Тут приходилось даже в реку прыгать. Ребят погибало очень много…
И все-таки наступил наконец момент, когда этот вредный их Паулюс капитулировал. И ведь давно уже видно было, что уже ничего у них не выйдет, четырьмя рядами наших войск были окружены! А он все отвечал, что немецкие генералы не сдаются, и все время ожидал, что Гитлер пришлет ему на помощь какую-то страшную силу, бомбардировщики, еще что-то. Сколько он погубил и наших, и своих! Страшное дело! Они же пришли в Сталинград летом и думали: сейчас они быстренько справятся, как раньше им все удавалось. Пришли в одних ботиночках, в пилоточках, в легких шинельках. И потом как же они и обобвшивели, и обносились!
И вот такой помню эпизод. Мы такие — хорошо одетые — нас одели в белые овчинные полушубки с воротниками, валеночки по ножке, шапки меховые, сами все розовощекие — стоим на каком-то пригорке. А внизу шоссе. И вот по этому шоссе идут колонны немцев — без охраны, без ничего. Когда им объявили капитуляцию и сказали: идите, куда хотите, они пошли искать сборные пункты. А это начало февраля. Там жуткий такой климат зимний, очень сильный ледяной ветер, со снегом, даже рот открыть нельзя — задохнешься. И вот идет колонна эта. Смотрим: они идут, друг друга поддерживают, один еще может кое-как идти, другой висит, колонна длинная-длинная. Уже вдали скрылась первая часть, а хвост еще здесь. А мы все стоим, наши мужики иронизируют, шутят: «Завоеватели Европы, вот они!» А мне чего-то так тяжело, тяжело на сердце. С одной стороны, хорошо, все кончилось, больше не будут — на этом месте, по крайней мере — дома рушиться. Но все-таки ведь люди, живые, у них же души. Колонна проходит — в жизни я этого никогда не забуду — и на шоссе остаются лежать кучками тела, которые еще шевелятся. И поземкой это все заметает. И идут они так покорно, без всякого конвоя…
Но когда говорят, что война это один ужас, я совсем другое вспоминаю. Был и ужас, но кроме этого, был такой необыкновенный моральный подъем, очищение душ, самое настоящее. Иначе бы не шли друг за друга спокойно умирать. Это от Бога, видно, было. У нас хоть армия была разной национальности, трудно сказать, кто там молился, кто не молился, но что у всех это благородное христианское начало как-то усилилось, это было очевидно.

Чудесное спасение

На Курской дуге мне надо было прослушивать телефонные переговоры немцев. За линию фронта меня переводил сопровождающий. У него была и схема проводной связи. Подключившись, я слушала и запоминала все важное, что передавало немецкое командование своим войскам. Затем возвращалась к своим и сообщала об услышанном в штаб.

Дважды такие операции прошли удачно. Но до конца жизни не забуду того, что случилось в третий мой рейд. Когда я уже отключилась и выбралась из укрытия, чтобы, дождавшись темноты, вернуться к своим, спиной почувствовала, что не одна. Быстро обернулась, выхватив пистолет – по инструкции надо было кончать жизнь самоубийством, чтобы не попасть в плен, – но тут же получила удар по руке. Мой пистолет мгновенно оказался у стоявшего передо мной немца. Я окаменела от ужаса: сейчас меня отведут в немецкий штаб.

Господи, только не это!

Я даже не разглядела, что это был за немец — ни звания, ни возраста не видела от страха. Сердце выскакивало из груди, я почти не дышала. И вдруг, схватив меня за плечи, немец рывком повернул меня спиной к себе. «Ну вот, сейчас он выстрелит», — даже с облегчением подумала я. И тут же получила сильный толчок в спину. Далеко впереди меня упал и пистолет.

— С девчонками не воюю! А пистолет возьми, иначе тебя свои же расстреляют…

Я обомлела, повернулась и увидела длинную фигуру, уходящую в глубь леса.

Ноги не повиновались мне, и я, спотыкаясь, побрела к месту, откуда с темнотой можно было выйти к своим. По дороге привела себя в более или менее нормальное состояние и вернулась как обычно. У меня хватило ума никому не рассказать о случившемся. Потом уже, значительно позже, поделилась с близкими друзьями. Сын одного из них, принявший впоследствии монашество, произнес, ставшие для меня не так давно откровением слова:— Неужели вы до сих пор не поняли, что вас все время хранил Господь, и кто-то сильно молился за вас и ваше спасение?..

О главном военном испытании

Война дала мне очень много понять. Я поняла, что во время войны – как будто фотография проявляется. У кого хорошие черты заложены, они усиливаются, часто проявляются героически. А у кого поганенькое что-то было – черты со временем становятся страшными.

***

После войны Наташа вернулась в МАИ. Когда было распределение, заявление написала на новое направление — ракетные двигатели. Ей, разумеется, отказали: в группу брали только мужчин.
— Иногда глупость какую-то сделаю, а выходит хорошо, — рассказывает Наталья Владимировна. — К заявлению я по наивности приписала две строчки: что очень люблю Циолковского и что во время войны успешно справлялась со всеми мужскими обязанностями. В комиссии долго смеялись, но приняли. После окончания учебы Малышева получила распределение в НИИ-88 в Подлипках. Наталья Владимировна проработала в этой сфере 35 лет. Инженер-конструктор Малышева участвовала в создании двигателей для маневрирования и торможения на орбите первых баллистических ракет и космических кораблей, в том числе и для гагаринского «Востока». Она была единственной женщиной в государственной комиссии по испытанию ракетных комплексов. Н. В. Малышева участвовала в создании двигателей для ракеты зенитно-ракетного комплекса С-75 Петра Грушина.

Она никогда бы не поверила, что закончит свою жизнь в монашеской келье. Разведчица, в профессии которой главное достоинство – уметь молчать, в конце жизни говорила так, что к ней прислушивались священники. Когда-то в детстве Наталье Малышевой сказали, что ее устами говорит бог. Это было в храме по соседству с домом, куда мама однажды ее привела. Она не помнила своих слов, но запомнила внимание, которым тогда окружили ее монахини.
Потом только, уже став матушкой Адрианой, она поняла, что это был первый знак свыше. И для этой участи ее не раз спасали от гибели.

12 декабря 2011 года Пюхтицкое подворье наводнили люди: все пришли поздравить мать Адриану с 90-летием. Она долго готовилась к этому: разобрала фотографии, закончила книгу воспоминаний, позвала всех друзей. У нее словно было предчувствие, что этот праздник для нее последний. Через два месяца ее не стало.

 

По многочисленным материалам из интернета.

 

Настоящий материал самостоятельно опубликован в нашем сообществе пользователем Linda на основании действующей редакции Пользовательского Соглашения. Если вы считаете, что такая публикация нарушает ваши авторские и/или смежные права, вам необходимо сообщить об этом администрации сайта на EMAIL abuse@proru.org с указанием адреса (URL) страницы, содержащей спорный материал. Нарушение будет в кратчайшие сроки устранено, виновные наказаны.

Читайте также:

Отправить ответ

Оповестить