Записки советской переводчицы
Читал изданные под одной обложкой две книги Тамары Солоневич “Записки советской переводчицы” и “Три года в берлинском полпредстве. 1928-1930”. Подзаголовок — “Бегство из большевистского рабства”.
Судьба супругов Солоневичей даже баз всяких их книг — а книги у них отличные — достойна хорошего захватывающего сериала на пять сезонов по восемь серий.
Иван Лукьянович Солоневич — публицист, интеллектуал, спортсмен. Несколько раз был в советских лагерях, бежал из последнего вместе с сыном и братом прямо в Финляндию. Жил в разных странах Европы, и везде довольно успешно издавал антибольшевистские газеты. В Болгарии его редакцию взорвали агенты НКВД в 1938 году, погибла его жена — Тамара Владимировна.
Вот она, проведя в лагере полгода на самой заре советской власти, работала в Москве переводчицей, а потом получила назначение стенотиписткой в берлинское торгпредство. Знала шесть языков.
20-30-е года СССР она описывает как постыдный нищий ад. Голод, теснота, грязь, полная деградацию всех сфер общественной жизни. При этом Россию “добезцаря” она тоже не идеализирует, пару раз упоминает о том, что жить бывало нелегко. Но Россия при большевиках — это уж натурально какой-то позор.
Тамару Солоневич прикомандировали к английской делегации профсоюзных активистов. Она переводила их выступления перед рабочими московских заводов. В конце каждого выступления выходил советский деятель от ВЦСПС и говорил о том, что для поддержания борьбы англичан за социализм советские рабочие приняли решение отчислять 2% своей зарплаты в пользу английского профсоюза горняков. Советские рабочие при этом натурально умирали с голоду и не могли поверить, что им показывают английских горняков, потому что те были в чистых рубашках.
Дальше эту делегацию отправили на месяц путешествовать по Донбассу и Кавказу. Ехали в персональном вагоне императрицы Александры Фёдоровны. Английских делегатов круглые сутки поили коньяком и кормили мясом, показывали образцовое жилье советских шахтеров. Правда и в образцовом жилье англичане замечали отсутствие кроватей — рабочие спали вповалку на земляном полу. В шахтах замечали женщин, работавших наравне с мужчинами.
Больше всего английских делегатов поражали советские сортиры. Несмотря на идеологическую обработку и коньяк, в своей резолюции все английские горняки отметили полную антисанитарию и рабские условия труда на советских шахтах.
В московских магазинах при этом, несмотря на еще не до конца свернутый НЭП, был тотальный дефицит. На прилавках — бутафория.
Попасть на работу за границей было мечтой, и в конце двадцатых на такую работу еще посылали беспартийных, потому что среди партийных трудно было найти тех, кто знал языки.
Солоневич рассказывает, что когда приехала с сыном в Берлин, не могла снять номер в гостинице, потому что портье думали, что она бездомная нищенка — на ней было пальто, перелицованное из одеяла, в Союзе не было возможности купить хоть какую-то одежду.
Однажды в торгпредство прислали парикмахера, которому выделили под кабинет часть столовой. Зачем такая честь какому-то советскому парикмахеру — командировка в Берлин, да еще отдельный кабинет? Оказалось, что парикмахером был “старый большевик” по фамилии Борухов, который заслужил такую честь тем, что сделал из настриженных у клиентов волос портрет Ильича и “Взятие Зимнего дворца”. Свои работы он послал в Совнарком, там оценили рвение, и наградили парикмахера поездкой за рубеж.
И самое важное, то, из-за чего я эту книгу вообще начал читать.
Тамара Солоневич пишет, что поскольку она была беспартийной, к ней в торгпредстве постоянно приставляли кого-то для надзора — какого-то партийного бездельника, который просто с удовольствием жил в Берлине. Так, однажды к ней в кабинет-каморку на год подсадили суетливого мужичка, который в отсутствие Солоневич рылся в ее документах, а также с большим воодушевлением рассказывал ей, что любит бывать с женой в лагере Nacktkultur — в нудистском клубе.
Настоящий большевик!
PS. Для углубления темы — вот вам кусочек из начала главной книжки Солоневича:
Процесс идет чрезвычайно противоречивый и сложный. Властью создан аппарат принуждения такой мощности, какого история еще не видала. Этому принуждению противостоит сопротивление почти такой же мощности. Две чудовищные силы сцепились друг с другом в обхватку, в беспримерную по своей напряженности и трагичности борьбу. Власть задыхается от непосильности задач, страна задыхается от непосильности гнета.
Власть ставит своей целью мировую революцию. Ввиду того, что надежды на близкое достижение этой цели рухнули, – страна должна быть превращена в моральный, политический и военный плацдарм, который сохранил бы до удобного момента революционные кадры, революционный опыт и революционную армию.
Люди же, составляющие эту «страну», становиться на службу мировой революции не хотят и не хотят отдавать своего достояния и своих жизней. Власть сильнее «людей», но «людей» больше. Водораздел между властью и «людьми» проведен с такой резкостью, с какою это обычно бывает только в эпохи иноземного завоевания. Борьба принимает формы средневековой жестокости.
Ни на Невском, ни на Кузнецком мосту ни этой борьбы, ни этих жестокостей не видать. Здесь – территория, уже прочно завоеванная властью. Борьба идет на фабриках и заводах, в степях Украины и Средней Азии, в горах Кавказа, в лесах Сибири и Севера. Она стала гораздо более жестокой, чем она была даже в годы военного коммунизма, – отсюда чудовищные цифры «лагерного населения» и непрекращающееся голодное вымирание страны.
Но на завоеванных территориях столиц, крупнейших промышленных центров, железнодорожных магистралей достигнут относительный внешний порядок: «враг» или вытеснен, или уничтожен. Террор в городах, резонирующий по всему миру, стал ненужен и даже вреден. Он перешел в низы, в массы, от буржуазии и интеллигенции – к рабочим и крестьянам, от кабинетов – к сохе и станку. И для постороннего наблюдателя он стал почти незаметен.
Я хочу предупредить читателя: ничем существенным лагерь от «воли» не отличается. В лагере если и хуже, чем на воле, то очень уж ненамного, – конечно, для основных масс лагерников – для рабочих и крестьян. Все то, что происходит в лагере, происходит и на воле – и наоборот. Но только – в лагере все это нагляднее, проще, четче. Нет той рекламы, нет тех «идеологических надстроек», подставной и показной общественности, белых перчаток и оглядки на иностранного наблюдателя, какие существуют на воле. В лагере основы советской власти представлены с четкостью алгебраической формулы.
Возможно, что некоторые страницы моих очерков покажутся читателю циничными… Конечно, я очень далек от мысли изображать из себя невинного агнца: в той жестокой ежедневной борьбе за жизнь, которая идет по всей России, таких агнцев вообще не осталось: они вымерли. Но я прошу не забывать, что дело шло – совершенно реально – о жизни и смерти, и не только моей.
В той общей борьбе не на жизнь, а на смерть, о которой я только что говорил, нельзя представлять себе дела так, что вот с одной стороны беспощадные палачи, а с другой – только безответные жертвы. Нельзя же думать, что за годы этой борьбы у страны не выработалось миллионов способов и открытого сопротивления, и «применения к местности», и всякого рода изворотов, не всегда одобряемых евангельской моралью. И не нужно представлять себе страдание непременно в ореоле святости…
Эпоха коллективизации довела количество лагерей и лагерного населения до неслыханных раньше цифр. Именно в связи с этим лагерь перестал быть местом заключения и истребления нескольких десятков тысяч контрреволюционеров, каким были Соловки, и превратился в гигантское предприятие по эксплуатации даровой рабочей силы, находящейся в ведении Главного управления лагерей ГПУ – ГУЛАГа. Границы между лагерем и волей стираются все больше и больше. В лагере идет процесс относительного раскрепощения лагерников, на воле идет процесс абсолютного закрепощения масс. Лагерь вовсе не является изнанкой, неким Untеrwеlt’ом воли, а просто отдельным и даже не очень своеобразным куском советской жизни. Если мы представим себе лагерь несколько менее голодный, лучше одетый и менее интенсивно расстреливаемый, чем сейчас, то это и будет куском будущей России, при условии ее дальнейшей «мирной эволюции».
В июне месяце 1934 года «лагерное население» ББК исчислялось в 286 000 человек, хотя лагерь находился уже в состоянии некоторого упадка – работы по сооружению Беломорско-Балтийского канала были уже закончены, и огромное число заключенных – я не знаю точно, какое именно, – было отправлено на БАМ (Байкало-Амурская магистраль). В начале марта того же года мне пришлось работать в плановом отделе Свирского лагеря – это один из сравнительно мелких лагерей: в нем было 78 000 «населения».
Некоторое время я работал и в учетно-распределительной части (УРЧ) ББК и в этой работе сталкивался со всякого рода перебросками из лагеря в лагерь. Это дало мне возможность с очень грубой приблизительностью определить число заключенных всех лагерей СССР. Я при этом подсчете исходил, с одной стороны – из точно мне известных цифр «лагерного населения» Свирьлага и ББК, а с другой – из, так сказать, «относительных величин» остальных более или менее известных мне лагерей. Некоторые из них – больше ББК (БАМ, Сиблаг, Дмитлаг); большинство – меньше. Есть совсем уж неопределенное количество мелких и мельчайших лагерей – в отдельных совхозах, даже в городах. Так, например, в Москве и Петербурге стройки домов ГПУ и стадионов «Динамо» производились силами местных лагерников. Есть десятка два лагерей средней величины – так, между ББК и Свирьлагом… Я не думаю, чтобы общее число всех заключенных в этих лагерях было меньше пяти миллионов человек. Вероятно, – несколько больше. Но, конечно, ни о какой точности подсчета не может быть и речи.
Больше того, я знаю системы низового подсчета в самом лагере и поэтому сильно сомневаюсь, чтобы само ГПУ знало о числе лагерников с точностью хотя бы до сотен тысяч.
Здесь идет речь о лагерниках в строгом смысле этого слова. Помимо них, существуют всякие другие – более или менее заключенные слои населения. Так, например, в ББК в период моего пребывания там находилось 28 000 семейств так называемых «спецпереселенцев» – это крестьяне Воронежской губернии, высланные в Карелию целыми селами на поселение и под надзор ББК. Они находились в гораздо худшем положении, чем лагерники, ибо они были с семьями и пайка им не давали. Далее следует категория административно-ссыльных, высылаемых в индивидуальном порядке: это вариант довоенной ссылки, только без всякого обеспечения со стороны государства – живи чем хочешь. Дальше – «вольно-ссыльные» крестьяне, высылаемые обычно целыми селами на всякого рода «неудобоусвояемые земли», но не находящиеся под непосредственным ведением ГПУ.
О количестве всех этих категорий, не говоря уже о количестве заключенных в тюрьмах, я не имею никакого, даже и приблизительного, представления. Надо иметь в виду, что все эти заключенные и полузаключенные люди – все это цвет нации, в особенности крестьяне. Думаю, что не меньше одной десятой части взрослого мужского населения страны находится или в лагерях, или где-то около них…
Как видите – эти цифры очень далеки и от «мирной эволюции», и от «ликвидации террора»… Боюсь, что во всякого рода эволюционных теориях русская эмиграция слишком увлеклась тенденцией «видеть чаемое как бы сущим». В России об этих теориях не слышно абсолютно ничего, и для нас – всех троих – эти теории эмиграции явились полнейшей неожиданностью: как снег на голову… Конечно, нынешний маневр власти – «защита родины» – обсуждается и в России, но за всю мою весьма многостороннюю советскую практику я не слыхал ни одного случая, чтобы этот маневр обсуждался, так сказать, всерьез – как его обсуждают здесь, за границей…
При НЭПе власть использовала инстинкт собственности и, использовав, послала в Соловки и на расстрел десятки и сотни тысяч своих временных нэповских «помощников». Первая пятилетка использовала инстинкт строительства и привела страну к голоду, еще небывалому даже в истории социалистического рая. Сейчас власть пытается использовать национальный инстинкт для того, чтобы в момент военных испытаний обеспечить, по крайней мере, свой тыл… История всяких помощников, попутчиков, сменовеховцев и прочих – использованных до последнего волоса и потом выкинутых на расстрел – могла бы заполнить целые тома. В эмиграции и за границей об этой истории позволительно время от времени забывать: не эмиграция и не заграница платила своими шкурами за тенденцию «видеть чаемое как бы сущим». Профессору Устрялову, сильно промахнувшемуся на своих нэповских пророчествах, решительно ничего не сто́ит в тиши харбинского кабинета сменить свои вехи еще один раз (или далеко не один раз!) и состряпать новое пророчество. В России люди, ошибавшиеся в своей оценке и поверившие власти, платили за свои ошибки жизнью. И поэтому человек, который в России стал бы всерьез говорить об эволюции власти, был бы просто поднят на смех.
Но как бы ни оценивать шансы «мирной эволюции», мирного врастания социализма в кулака (можно утверждать, что издали – виднее), один факт остается для меня абсолютно вне всякого сомнения. Об этом мельком говорил краском Тренин в «Последних новостях»: страна ждет войны для восстания. Ни о какой защите «социалистического отечества» со стороны народных масс – не может быть и речи. Наоборот: с кем бы ни велась война и какими бы последствиями ни грозил военный разгром – все штыки и все вилы, которые только могут быть воткнуты в спину Красной армии, будут воткнуты обязательно. Каждый мужик знает это точно так же, как это знает и каждый коммунист! Каждый мужик знает, что при первых же выстрелах войны он в первую голову будет резать своего ближайшего председателя сельсовета, председателя колхоза и т. п., и эти последние совершенно ясно знают, что в первые же дни войны они будут зарезаны как бараны…
Учитывая этот факт, большевизм строит свои военные планы с большим расчетом на восстания – и у себя, и у противника. Или, как говорил мне один из военных главков, вопрос стои́т так: «где раньше вспыхнут массовые восстания – у нас или у противника. Они раньше всего вспыхнут в тылу отступающей стороны. Поэтому мы должны наступать и поэтому мы будем наступать».
К чему может привести это наступление – я не знаю. Но возможно, что в результате его мировая революция может стать, так сказать, актуальным вопросом…
