Колониализм как практика
Колониализм – практика эксплуатации одного общества другим. Эксплуатации не человека человеком, но общества обществом. Эксплуатируемое общество здесь, как и в случае «человека человеком», выступает вещью.
Однако общество – вещь сложная, составная, с разнообразными связями, количество и качество которых могут изменяться, со внутренними процессами, поддающимися не только преднамеренному, но и упорядоченному, предсказуемому ограничению, ослаблению, усилению извне. Проще говоря, для эксплуатации общество не просто орудие, оно машина.
Эксплуатация машины – один из аспектов явления, именуемого технологией, а всякая технология (мысль, увиденная мною у Константина А. Крылова) есть использование одних законов природы против других. Можно продолжить – и это тоже не моя мысль – тем, что пресловутые «политические технологии» есть технологии древнейшие; изначальный вид того явления, которое спустя десятки тысяч лет дало нам смартфоны.
Картина, в которой человек использует машину, может выглядеть по-разному, но обязательным условием здесь будет то, что… скажем так… в связке «человек-машина» связи внутри человека относительно крепче, чем связи внутри машины. Да, в «абсолютном исчислении» голову человеку оторвать легче, чем, допустим, разорвать гусеницу бульдозеру, но «относительно» будет наоборот. И в реальном мире, а не в лаборатории сумасшедшего профессора гусеница у бульдозера порвётся намного раньше, чем шейные позвонки у его водителя. Для того машину и пользуют.
Колониальный подход к взаимодействию с другими обществами можно понимать как их машинизацию, то есть изоляцию (в идеале) от всех, кроме общества-хозяина, и такую их трансформацию, которая всемерно усиливает технологичность работы с ними («модульность» a.k.a. упрощение и разделение и проч.). Да, я ломлюсь в открытую дверь… «западное общество», «неоколониализм», «цветные революции». Всё это имеет своим основанием и подлежащим поддержанию условием лучшую «относительную» прочность связей в обществе-колонизаторе.
Ну так вот. Российское общество «в колониализм» не умеет. Тогда, когда такое нашли для себя «нормальные страны», Россия была бедной окраиной «цивилизованного мира», у которой хватало людей (это главное), производства, грамотности на решение задач собственного выживания, и только.
Когда с тем или иным выражением лица поминают «русскую Империю», «великодержавный менталитет», «государство-цивилизацию», «всечеловечность», то на самом деле говорят о неспособности русского/российского общества использовать другое общество как целое, о неспособности огородить такое общество-объект от остального мира, о неспособности превратить его в птицеферму или котельную.
У нас менталитет имперский, мы верны божьему слову, зелен виноград и проч. Всё это не более чем следствие вековой бедности и безлюдности страны, а отнюдь не исконная «всечеловечность» или мудрое наставление какого-нибудь персонажа ближневосточных побасенок.
Русское, впоследствии российское общество практиковало интеграцию, поглощение тех обществ, с которыми приходилось соседствовать и которых нельзя было терпеть, а не изоляцию и технизацию их. Отсюда и множество народов, живущих сравнительно мирно в одной и той же стране, и всё остальное. Этим принято гордиться? Почему бы и нет.
И вот адекватность этого подхода сейчас… ну, как «сейчас»? – где-то с полвека тому, однако история – она длинная… поставлена под сомнение.
«Колониализм не для нас», но что без него делать с хохлами и всякими мигрантскими диаспорами?
Что же случилось, точнее, начало проявлять себя примерно полвека тому назад? Повторю, что классический колониализм Россия в ипостаси Союза успешно обвалила, создав ситуацию, в новой истории невиданную – ни основоположниками, ни вождями.
Ей, ситуации, всемерно способствовали технический прогресс и социальное развитие, которыми в первую очередь бахвалился сам Союз.
Во-первых, закончились проблемы и обстоятельства непреодолимой силы. Всё, что может случиться, уже нами или ещё кем-то побеждено, то есть «проблемы» как незнания, что делать, уже нет. Да, пока не хватает денег или мешают враги, но уже не надо искать решений, а этот поиск был одной из основ «единого отношения», то есть интеграции.
Во-вторых, то же самое, но на изворот. Единственным «чем-то внешним» для интеграции обществ остался пресловутый «Запад», действующая версия «цивилизации», она же эволюционирующая колониальная организация человечества. Даже с природой см. выше, «как-то разобрались» сравнительно с положением дел, например, середины XIX века.
Отсюда интеграционные усилия даже не для расширения российского общества в его советской ипостаси, а хотя бы поддержания его целостности требовали всё большего обострения отношений с «Западом».
Ну, и «не вынесла душа поэта». Советский федерализм, основанный на «праве на самоопределение», к семидесятым пережил свою полезность и стал вредной привычкой, а дезинтеграцию российского общества, которую тот двигал, в «застойном» обществе без серьёзных (по меркам XX века) проблем останавливать стало нечем в силу «во-первых» и «во-вторых». Альтернативой здесь была постановка в общественном сознании проблем новых, столь же опасных и масштабных. Не то, чтобы их не было, – постсоветская история тому порукой – но кто такого хотел после пережитого ранее?