Немного о персональных данных
Немного о персональных данных. Сейчас мне в мессенджер позвонил кто-то, чей контакт высветился как “Андрей сосед”. Что за мессенджер? Да неважно, у меня много разных мессенджеров, никогда ж не знаешь, что завтра заблокируют.
Кто такой “Андрей сосед”? Не знаю. Может, по даче? Я там знаю одного соседа, но есть же еще сколько-то. Кто-то из них может оказаться Андреем, более того, чей-то контакт я мог когда-то записать, и забыть о нем. Есть квартира родителей, там вокруг тоже какие-то соседи. У меня здесь в доме народу живет мало, но кто-то вполне может оказаться Андреем, чисто статистически.
В общем, “Андрей сосед” может существовать.
“Андрей сосед” назвал меня по имени и спросил, известно ли мне о собрании жильцов, которое проходило в субботу? А мне, надо отметить, натурально известно о собрании жильцов, которое проходило в субботу. И был это собрание собственников садоводческого товарищества. То есть это было на даче. Но я подумал — а с чего бы мне какой-то сосед по даче, которого я даже не знаю, станет звонить? Пусть даже и было собрание жильцов? Поэтому я уточнил — сосед откуда? И вот дальше я ожидал любого ответа. Дача, дом, квартира родителей, Галапагосы, Юпитер.
Но “Андрей сосед” сказал — Долгоруковская, 29!
Долгоруковская, 29! И тут же пронеслось перед глазами коммунальное детство — дядя Лёша, блюющий в шахту лифта, анфилада закрытых дворов, пятиметровые потолки, убийство двоих парней в спортивных костюмах в подворотне, солнце на общей кухне в начале июня — это когда все ушли на свои работы, а у тебя первые дни каникул, сосед Мишка, с которым мы по тридцать раз смотрели фильм “Кобра”, когда мишкин отец принес с работы видеомагнитофон. Отец его, надо отметить, работал милиционером, трагически погиб в аварии. А Мишка никак не мог запомнить, что фильм называется “Кобра”, и говорил “Дракон”? Давай еще “Дракон” посмотрим!
На Долгоруковской я был прописан до августа 1998 года. То есть почти тридцать лет я там не появлялся, и ничего общего с этим местом не имел — ни в документах, ни в быту, ни в социальных связях.
“Андрей сосед” послушал моё оторопелое молчание и продолжил, еще не зная, что теперь отвечать на вопросы придется ему.
— А! Седов Андрей Валерьевич?
— Э… Ну да! — почти обрадовался “Андрей сосед”.
— Брат Николая Валерьевича?
— Да, да!
— Из 22-й квартиры? В шестом подъезде?
— Да! У нас было собрание жильцов. По поводу установки камер. Я сейчас вам пришлю код для регистрации в чате жильцов.
— Андрей. подожди, Андрей, это все неважно, код, чаты, камеры. Скажи, Андрей, а как там тётя Люба? Она жива? Она приносит пастилу с фабрики, на которой работает? Дядя Саша уже на пенсии, наверное? Всё также ссыт мимо унитаза?
— Да нет, подождите. По поводу камер.
— Андрей, а Овик из второго подъезда уехал в Армению? Николай Степаныч починил свой “Москвич” или продал?
“Андрей сосед” честно пытался вернуть разговор в русло чатов, кодов, камер и собрания жильцов. Я быстро понял, что он устал, но надо отдать ему должное, из положения “Андрей сосед” вышел почти с честью. Он сказал самое трогательное из возможного:
— Извините, я тороплюсь, мне надо обед кушать.
И это в девять утра, Андрей? По какому ты там времени живешь? Какой полянiцей обедаешь?
И всё-таки, продал ли Николай Степанович “Москвич”?
