Советская школа военной техники

Характерной чертой российского (советского) общества всегда была любовь к абстракциям. Среднестатистический россиянин с трудом может уместить в своей голове мысль о том, что государство – не некий абстрактный левиафан или «машина управления», а набор из таких же людей, как и он, со своими представлениями о прекрасном.

Обычный человек искренне не понимает, что решения принимаются не абстрактным «государством», а конкретным человеком, исходя из его собственного видения, будь оно ошибочно или нет.

Эта особенность мышления имеет прямое отношение и к сфере военного искусства. Каждое решение в ней – от мала до велика – всегда принимается вполне определенным лицом, а не какой-то там «военной машиной».

Когда вы смотрите на военную технику, вы видите не железо, отнюдь нет. Железо – лишь материальная форма чьей-то идеи, мысли, чьего-то представления о предмете, которое было претворено, масштабировано и стало применяться. За каждую деталь в технике кто-то несет ответственность. Ее создают люди – люди, далеко не всегда чистые на руку, не всегда компетентные, не всегда вообще понимающие, что они делают.

Всю историю существования СССР военная экономика в нем занимала самое привилегированное положение из возможных. Именно там оседали и осваивались практически безотчетно чудовищные по всем меркам средства – в действительности, мы даже никогда не сможем узнать, какие, ведь Советский Союз маскировал свои военные расходы, прибегая к методике финансированию военных проектов не по линии оборонного ведомства. К примеру, самый дорогой в истории СССР военный проект ЗГРЛС «Дуга», стоивший как пять танковых армий, формально относился к… Министерству радиоэлектронной промышленности.

Где распределяются большие деньги – есть и большая, ожесточенная конкуренция. О подковерных баталиях и побоищах в советских министерствах и конструкторских бюро можно было бы снимать великолепные остросюжетные фильмы, ведь в них приходилось буквально выживать. Самый лучший аппаратчик получал всё, худший получал забвение, слабый – умирал (кроме шуток, если даже навскидку прикинуть количество советских инженеров и академиков, которые кончали жизнь инсультами в 40-50 лет, то становится понятно, что люди в этом деле буквально сгорали. И это не преувеличение).

Естественно, эти «крысиные бега» оказывали прямое влияние на всю военную продукцию, выпускаемую в СССР. Проекты конкурентов нещадно давились, будь они хоть стократ лучше, технические команды разгонялись по медвежьим углам, если не имели достойного покровителя на нужном этаже Министерства, уже запущенное в серию отчаянно отстаивалось, даже если оно не отвечало никаким требованиям.

По этой причине ситуация лишь консервировалась, никакая информация критического характера не получала дальнейшего хода, ошибки переосмыслялись лишь в случае действительно катастрофических последствий. О какой-то работе на абстрактное «общее дело» уже в середине 60-ых речи не шло. Люди делали состояния, люди делали карьеры, люди создавали собственные династии в рамках урванного ими кусочка «военно-технического пирога».

Ключевой задачей военной системы стало самосохранение и расширение – она вбирала в себя все больше людей, все больше власти, все больше рычагов влияния. В действительности, любые миллиардеры что того времени, что наших дней – нищие, жалкие и едва ли влияющие хоть на что-то люди в сравнении с советскими маршалами.

Вот советские маршалы действительно распределяли и владели (о нет, не какое-то там абстрактное государство!) совершенно умопомрачительными средствами. Просто роскошь их жизни выглядела менее очевидно – зачем строить яхту и встречаться с фотомоделями, если можно одним звонком организовать себе ракетный крейсер, на палубе которого будет танцевать женский военный ансамбль «Ласки и пляски»?

Так что система военного кормления лишь росла и ширилась, а качество создаваемой в ее рамках продукции никого не волновало.

С распадом СССР ситуация, конечно, нисколько не улучшилась – напротив, сокращение цепочек распределения средств вызвало еще более ожесточенную внутривидовую борьбу в военно-технической среде, в результате которой выжили далеко лишь не все.

Если некая скверная практика реализуется на регулярной основе, она становится системой. Становясь системой, она постепенно мутирует в национальную черту.

То, что некогда было советской практикой, стало российской национальной чертой. Озверелая конкуренция за резко сократившиеся бюджетные средства между конструкторскими бюро и военными заводами привела к тотальной аннигиляции всех военных производств, не имевших покровителей среди высших чиновников. Если в советский период итогом поражения в аппаратных играх была ликвидация конструкторских коллективов и свержение главных конструкторов, то в российский — физически уничтожались сами производственные мощности, способствуя тем самым формированию абсолютных монополий.

При этом общий интеллектуально-технический потенциал страны кратно снизился, о советских возможностях финансирования исследований и разработок оставалось только мечтать – а потому говорить о создании новых типов военной техники более не приходилось. Возможным оставалось лишь производство советских проектов на советских же мощностях без каких-либо дальнейших перспектив и коренных изменений. Более того, новая модель госфинансирования и полная монополия оставшихся военных заводов избавили последние от малейшей необходимости осмысления того, какую, какого качества и под какие задачи продукцию они производят.

Ее все равно гарантированно купят, и купят по стоимости кратно выше советской – а значит, и стимулы к развитию и изменению просто-напросто отсутствовали. Можно сказать, что производство военной техники в РФ превратилось в своего рода ритуальное действие. Никто уже не знал, зачем, лишь с трудом догадывались, как… но, это приносило большие деньги.

Я не знаю, будет ли все это многомерное повествование понятно большей части читателей. Нужно признать, что многие в наши дни утеряли способность понимать большие тексты и даже при последовательном изложении мыслей и фактов не могут связать написанное воедино, цепляясь лишь за какие-то обрывочные фразы. Я буду надеяться на лучшее, ведь я дал обширный контекст, приложив все возможные старания для того, чтобы прояснить ключевую мысль: техника – это идея.

Это не плод недр абстрактной «государственной машины» или «корпорации», это чья-то идея, чья-то жизнь, чья-то борьба за власть, чьё-то заблуждение. Человеческих страстей и субъективности в этой теме, в действительности, намного больше, чем технических материалов.

Быть может, эта простая мысль не будет понята.

Когда я пишу про «национальное мышление» и «национальные черты», я нисколько не стремлюсь к художественному преувеличению обсуждаемой в текстах проблемы. Напротив, это лишь емкий (и нисколько не оскорбительный) ответ на вопрос, почему ситуация с военной техникой в Северной Евразии сложилась именно таким образом, каким мы ее наблюдаем.

Нации, застывшие в мертвых догмах или развращенные корыстью, непригодны к тому, чтобы двигать вперед цивилизацию. Преклонение перед золотым или иным кумиром ведет к атрофии живых мускулов и действенной воли. Увлечение религией или торговлей омрачает славу народа, понижает духовный уровень, ограничивая его горизонт, и лишает присущей народам-миссионерам способности, божественной и человеческой одновременно, прозревать великую цель. У Вавилона нет идеала, у Карфагена нет идеала.

Существуют, бесспорно, и материя, и насущные нужды, и личные интересы, и желудок, но нельзя допустить, чтобы требования желудка становились единственным законом. У преходящей жизни есть права, мы их признаем, но есть свои права и у жизни вечной. Можно подняться на большую высоту, а затем вдруг упасть. В истории такие случаи бывают, к сожалению, часто. Великая, прославленная нация, приблизившаяся к идеалу, вдруг начинает копаться в грязи и находит в этом вкус; если ее спросят, по какой причине она покидает Сократа ради Фальстафа, она отвечает: «Потому что я люблю государственных мужей». – Виктор Гюго, «Отверженные».

А теперь перейдем к наглядным примерам.